Живая природа семейные пары обезьян секс человека и обезьяны


Ален Роб-Грийе когда-то окончил тот же агрономический институт, что и Мишель Уэльбек. Общество потребления производит анархизм в таких объемах, что это уже создает реальную угрозу прекращения не только культуры, но и западной цивилизации в целом. Этот вопрос актуален в сегодняшней Франции.

Случай с Уэльбеком интересен, в частности, тем, что бестселлером стал достаточно серьезный, растянутый и, в сущности, совсем не французский роман. Алкоголь, наркотики, секс — естественная, а впрочем, в значительной мере искусственно подогреваемая реакция на перенаселенность планеты, на все возрастающие трудности обычной жизни.

Читатель постепенно ощущает весь ужас тупика, в котором оказался Брюно, ставший заложником своей сексуальности.

Но в эпоху агрессивного индивидуализма и самый архетип родового бессмертия преобразуется в эгоистические устремления ограниченной личности. Брюно не способен к любви — к тому, чтобы как-то тратить себя на другого. То есть роман Уэльбека — явление наднациональное, касающееся судеб всего западного мира.

Свобода же секса — родная, французская, невинно-бытовая, уик-эндно-развлекательная. Абсолютная свобода в сексе, подрывающая способность к любви и в физическом, и в духовном плане, приводит к свободе в ненависти, в насилии и убийстве. Он делает материнство и отцовство абсолютно ненужными, разводя в разные стороны наслаждение и воспроизводство, усиливая результативность и того и другого.

Живая природа семейные пары обезьян секс человека и обезьяны

Уэльбека вполне канонический — с судебными процессами, с потоками восторженных и уничтожающих рецензий, с лавиной слухов и скандалов. Негативный опыт намного легче для усвоения — ведь он по нисходящей, в русле энтропии и поэтому не требует особых усилий для массового воспроизводства.

Обилие секса не приносит ему счастья.

Живая природа семейные пары обезьян секс человека и обезьяны

По количеству оргазмов на единицу текста южанин Брюно может соперничать с либертенами пресловутого маркиза. Уэльбек с очевидностью подыгрывает вкусам и мнениям толпы, ее эгоистическим потребностям и ожиданиям — как в сфере секса, так и в отношении бессмертия.

В детстве главный герой Уэльбека восхищался Черным Волком, индейцем-одиночкой, который без конца странствовал по прериям.

Свобода быть товаром, дарованная обществом потребления, отменяет все, что товаром быть не может. То, что именно французское общество и является таким миром, стало для многих читателей романа болезненным открытием.

И прежде всего любовь, которая не может быть свободной по определению. У него не было перед глазами спасительного примера родительской любви. В романе чувствуется реальная жажда разрыва с XX веком, его имморализмом, его индивидуализмом, его анархистскими, антисоциальными пристрастиями.

Уэльбек, очевидно, имеет в виду исчерпанность постмодернистского сознания, лишающего возможности мыслить идею единства и всеобщности. Очевидно, что собственно литература и читателя не очень интересует — это занятие для писателей. Она-то, возможно, раздражает больше всего: Он делает материнство и отцовство абсолютно ненужными, разводя в разные стороны наслаждение и воспроизводство, усиливая результативность и того и другого.

Мишель побеждает, он мстит жизни, создавая свой вариант человеческого развития — без мучительной и ненадежной зависимости от любви. И прежде всего любовь, которая не может быть свободной по определению. Брюно не способен к любви — к тому, чтобы как-то тратить себя на другого.

И дьявольски услужливая наука тут как тут: Уэльбек фиксирует в современном обществе тот предельный уровень личной свободы, следующим шагом которой будет всеобщая гибель. Жанин-Джейн, мать Брюно и Мишеля, — одна из первых ласточек сексуальной революции, полной свободы, уничтожившей любые обязанности по отношению к другим — мужьям, детям, родителям.

Уэльбек задел самые болезненные точки либерального сознания среднего класса. Своим успехом, самой шумной и скандальной частью его, писатель обязан прежде всего острому и безжалостному взгляду — из будущего — на современное общество, на Францию после го, вырвавшуюся, вслед за Америкой, на простор индивидуального гедонизма, не терпящего никаких ограничений и преград.

Он представитель среднего класса, преподаватель литературы, сам периодически примеряющий маску писателя.

Только ее смерть спустя годы дала Мишелю некоторое представление о любви. То, что именно французское общество и является таким миром, стало для многих читателей романа болезненным открытием. Элементарные частицы.

Но свободный секс рождает ожесточение и некрофильскую жажду уничтожения. Мир, в котором невозможна любовь, неудержимо катится к отрицанию жизни и человека.

Брюно и Мишель — два варианта этой невозможности. Негативный опыт намного легче для усвоения — ведь он по нисходящей, в русле энтропии и поэтому не требует особых усилий для массового воспроизводства.

Поэтому в книге Уэльбека присутствуют и стихи, и порнография, и эссеистика, и семейный роман с бабушками и дедушками, с родословными до третьего колена , и роман воспитания, и криминальная история, и лавстори — даже две, и научная фантастика, и евангелие от позитивизма.

Уэльбека вполне канонический — с судебными процессами, с потоками восторженных и уничтожающих рецензий, с лавиной слухов и скандалов. Между тем его присутствие в романе даже более очевидно, чем присутствие Гессе и Хаксли.

Скромного обаяния буржуазии уже не оказалось в наличии.

Уэльбека вполне канонический — с судебными процессами, с потоками восторженных и уничтожающих рецензий, с лавиной слухов и скандалов. Абсолютная свобода в сексе, подрывающая способность к любви и в физическом, и в духовном плане, приводит к свободе в ненависти, в насилии и убийстве.

Но если Брюно — это уровень эмоционально-чувственного отношения к миру, на котором человек, очевидно, почти всегда проигрывает, то Мишель — уровень интеллектуально-опосредованный. Читатель постепенно ощущает весь ужас тупика, в котором оказался Брюно, ставший заложником своей сексуальности.

Он написан с немецкой педантичностью и хотя в русле первично французских идей — контовский позитивизм, — но развитых скорее англичанами. А долгожданный прорыв в бессознательное с помощью психоделических наркотиков погружает в новое, и последнее, уже недолгое, рабство.

Сходна и гибель героев — в водной стихии, — вызывающая рождение посмертного мифа, этакого жития, претендующего на религиозную значимость.

Но у него, северянина, сексуальность очень рано сублимировалась в интеллектуальный интерес к миру. Уэльбек, очевидно, имеет в виду исчерпанность постмодернистского сознания, лишающего возможности мыслить идею единства и всеобщности. Сходна и гибель героев — в водной стихии, — вызывающая рождение посмертного мифа, этакого жития, претендующего на религиозную значимость.

Все это сдобрено фирменной иронией Мишеля Уэльбека. Психологическая, онтологическая и социальная раздробленность лишает его всякой надежды на возможное слияние с себе подобными. Вероятно, эта жажда созрела и в головах читателей, иначе в принципе нечитабельный — умствующий, идеологический, моралистический — роман не стал бы национальным бестселлером.

Платишь — получаешь. Тем более, что сама идея бессмертия, будущего воскрешения, заложенная в коллективное бессознательное, постоянно извлекается оттуда всеми религиями. В список важных для писателя авторов почему-то не попал маркиз де Сад.

Будет исполнено.



Виртуальное занятие секса переписка
Нудисты на пляже подсмотренное порно скрытые камеры
Видео секс с суперкрасоткой
Сосет член и лижет жопу
Порно пысля випускного
Читать далее...

<

Категории